Tags

, , ,


....Лубянская площадь -- один из центров города. Против дома Мосолова (на углу Большой Лубянки) была биржа наемных экипажей допотопного вида.

....Лубянская площадь -- один из центров города. Против дома Мосолова (на углу Большой Лубянки) была биржа наемных экипажей допотопного вида.

Там же стояло несколько более приличных карет; баре и дельцы, не имевшие собственных выездов, нанимали их для визитов. Вдоль всего тротуара -- от Мясницкой до Лубянки, против Гусенковского извозчичьего трактира, стояли сплошь -- мордами на площадь, а экипажами к тротуарам -- запряжки легковых извозчиков. На морды лошадей были надеты торбы или висели на оглобле веревочные мешки, из которых торчало сено.

Там же стояло несколько более приличных карет; баре и дельцы, не имевшие собственных выездов, нанимали их для визитов. Вдоль всего тротуара -- от Мясницкой до Лубянки, против "Гусенковского" извозчичьего трактира, стояли сплошь -- мордами на площадь, а экипажами к тротуарам -- запряжки легковых извозчиков. На морды лошадей были надеты торбы или висели на оглобле веревочные мешки, из которых торчало сено.

Лошади кормились, пока их хозяева пили чай. Тысячи воробьев и голубей, шныряя безбоязненно под ногами, подбирали овес.

Лошади кормились, пока их хозяева пили чай. Тысячи воробьев и голубей, шныряя безбоязненно под ногами, подбирали овес.

Из трактира выбегали извозчики -- в расстегнутых синих халатах, с ведром в руке -- к фонтану, платили копейку сторожу, черпали грязными ведрами воду и поили лошадей. Набрасывались на прохожих с предложением услуг, каждый хваля свою лошадь, величая каждого, судя по одежде,-- кого ваше степенство, кого ваше здоровье, кого ваше благородие, а кого вась-сиясь!

Из трактира выбегали извозчики -- в расстегнутых синих халатах, с ведром в руке -- к фонтану, платили копейку сторожу, черпали грязными ведрами воду и поили лошадей. Набрасывались на прохожих с предложением услуг, каждый хваля свою лошадь, величая каждого, судя по одежде,-- кого "ваше степенство", кого "ваше здоровье", кого "ваше благородие", а кого "вась-сиясь!"

Шум, гам, ругань сливались в общий гул, покрываясь раскатами грома от проезжающих по булыжной мостовой площади экипажей, телег, ломовых полков и водовозных бочек.

Шум, гам, ругань сливались в общий гул, покрываясь раскатами грома от проезжающих по булыжной мостовой площади экипажей, телег, ломовых полков и водовозных бочек.

ТЕАТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ

К подъезду Малого театра, утопая железными шинами в несгребенном снегу и ныряя по ухабам, подползла облезлая допотопная театральная карета. На козлах качался кучер в линючем армяке и вихрастой, с вылезшей клочьями паклей шапке, с подвязанной щекой. Он чмокал, цыкал, дергал веревочными вожжами пару разномастных, никогда не чищенных кабысдохов, из тех, о которых популярный в то время певец Паша Богатырев пел в концертах слезный романс:

К подъезду Малого театра, утопая железными шинами в несгребенном снегу и ныряя по ухабам, подползла облезлая допотопная театральная карета. На козлах качался кучер в линючем армяке и вихрастой, с вылезшей клочьями паклей шапке, с подвязанной щекой. Он чмокал, цыкал, дергал веревочными вожжами пару разномастных, никогда не чищенных "кабысдохов", из тех, о которых популярный в то время певец Паша Богатырев пел в концертах слезный романс:

Были когда-то и вы рысаками И кучеров вы имели лихих...

Были когда-то и вы рысаками И кучеров вы имели лихих...

ХИТРОВКА

Большая площадь в центре столицы, близ реки Яузы

Большая площадь в центре столицы, близ реки Яузы

Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел. Лондон мне всегда представлялся самым туманным местом в Европе, а Хитров рынок, несомненно, самым туманным местом в Москве.

Большая площадь в центре столицы, близ реки Яузы, окруженная облупленными каменными домами, лежит в низине, в которую спускаются, как ручьи в болото, несколько переулков. Она всегда курится. Особенно к вечеру. А чуть-чуть туманно или после дождя поглядишь сверху, с высоты переулка – жуть берет свежего человека: облако село! Спускаешься по переулку в шевелящуюся гнилую яму. В тумане двигаются толпы оборванцев, мелькают около туманных, как в бане, огоньков. Это торговки съестными припасами сидят рядами на огромных чугунах или корчагах с “тушенкой”, жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой, которую больше называют “собачья радость”…

Всем Хитровым рынком заправляли двое городовых – Рудников и Лохматкин. Только их пудовых кулаков действительно боялась “шпана”, а “деловые ребята” были с обоими представителями власти в дружбе и, вернувшись с каторги или бежав из тюрьмы, первым делом шли к ним на поклон. Тот и другой знали в лицо всех преступников, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы. Да и никак не скроешься от них: асе равно свои донесут, что в такую-то квартиру вернулся такой-то.
Стоит на посту властитель Хитровки, сосет трубку и видит – вдоль стены пробирается какая-то фигура, скрывая лицо.

  • Болдох!
  • гремит городовой.

И фигура, сорвав с головы шапку, подходит.

  • Здравствуйте, Федот Иванович!
  • Откуда?
  • Из Нерчинска. Только вчера прихрял. Уж извините пока что…
  • То-то, гляди у меня, Сережка, чтоб тихо-мирно, а то…
  • Нешто не знаем, не впервой. Свои люди…

А когда следователь по особо важным делам В. Ф. Кейзер спросил  Рудникова:

  • Правда ли, что ты знаешь в лицо всех беглых преступников на Хитровке  и не арестуешь их?
  • Вот потому двадцать годов и стою там на посту, а то и дня не  простоишь, пришьют! Конечно, всех знаю.

Дети в Хитровке были в цене: их сдавали с грудного возраста в аренду, чуть не с аукциона, нищим. И грязная баба, нередко со следами ужасной болезни, брала несчастного ребенка, совала ему в рот соску из грязной тряпки с нажеванным хлебом и тащила его на холодную улицу. Ребенок, целый день мокрый и грязный, лежал у нее на руках, отравляясь соской, и стонал от холода, голода и постоянных болей в желудке, вызывая участие у прохожих к “бедной матери несчастного сироты”. Бывали случаи, что дитя утром умирало на руках нищей, и она, не желая потерять день, ходила с ним до ночи за подаянием. Двухлетних водили за ручку, а трехлеток уже сам приучался “стрелять”.
На последней неделе великого поста грудной ребенок “покрикастее” ходил по четвертаку в день, а трехлеток — по гривеннику. Пятилетки бегали сами и приносили тятькам, мамкам, дяденькам и тетенькам “на пропой души” гривенник, а то и пятиалтынный. Чем больше становились дети, тем больше с них требовали родители и тем меньше им подавали прохожие.
Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли “на стреме”, когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых “работе”.

Бывало, что босяки, рожденные на Хитровке, на ней и доживали до седых волос, исчезая временно на отсидку в тюрьму или дальнюю ссылку. Это мальчики.
Положение девочек было еще ужаснее.
Им оставалось одно: продавать себя пьяным развратникам. Десятилетние пьяные проститутки были не редкость.
Они ютились больше в “вагончике”. Это был крошечный одноэтажный флигелек в глубине владения Румянцева. В первой половине восьмидесятых годов там появилась и жила подолгу красавица, которую звали “княжна”. Она исчезала на некоторое время из Хитровки, попадая за свою красоту то на содержание, то в “шикарный” публичный дом, но всякий раз возвращалась в “вагончик” и пропивала все свои сбережения. В “Каторге” она распевала французские шансонетки, танцевала модный тогда танец качучу.

В числе ее “ухажеров” был Степка Махалкин, родной брат известного гуслицкого разбойника Васьки Чуркина, прославленного даже в романе его имени.
Но Степка Махалкин был почище своего брата и презрительно называл его:

  • Васька-то? Пустельга! Портяночник! Как-то полиция арестовала Степку и отправила в пересыльную, где его заковали в кандалы.

Смотритель предложил ему:

  • Хочешь, сниму кандалы, только дай слово не бежать.
  • Ваше дело держать, а наше дело бежать! А слова тебе не дам. Наше слово крепко, а я уже дал одно слово.

Вскоре он убежал из тюрьмы, перебравшись через стену. И прямо – в “вагончик”, к “княжне”, которой дал слово, что придет. Там произошла сцена ревности. Махалкин избил “княжну” до полусмерти. Ее отправили в Павловскую больницу, где она и умерла от побоев.

В адресной книге Москвы за 1826 год в списке домовладельцев значится:
“Свиньин, Павел Петрович, статский советник, по Певческому переулку, дом No 24, Мясницкой части, на углу Солянки”.
Свиньин воспет Пушкиным: “Вот и Свиньин, Российский Жук”. Свиньин был человек известный: писатель, коллекционер и владелец музея. Впоследствии город переименовал Певческий переулок в Свиньинский

… А еще совсем недавно круглые сутки площадь мельтешилась толпами оборванцев. Под вечер метались и галдели пьяные со своими “марухами”. Не видя ничего перед собой, шатались нанюхавшиеся “марафету” кокаинисты обоих полов и всех возрастов. Среди них были рожденные и выращенные здесь же подростки-девочки и полуголые “огольцы” – их кавалеры.

“Огольцы” появлялись на базарах, толпой набрасывались на торговок и, опрокинув лоток с товаром, а то и разбив палатку, расхватывали товар и исчезали врассыпную.
Степенью выше стояли “поездошники”, их дело — выхватывать на проездах бульваров, в глухих переулках и на темных вокзальных площадях из верха пролетки саки и чемоданы… За ними “фортачи”, ловкие и гибкие ребята, умеющие лазить в форточку, и “ширмачи”, бесшумно лазившие по карманам у человека в застегнутом пальто, заторкав и затырив его в толпе. И по всей площади — нищие, нищие… А по ночам из подземелий “Сухого оврага” выползали на фарт “деловые ребята” с фомками и револьверами… Толкались и “портяночники”, не брезговавшие сорвать шапку с прохожего или у своего же хитрована-нищего отнять суму с куском хлеба.
Ужасные иногда были ночи на этой площади, где сливались пьяные песни, визг избиваемых “марух” да крики “караул”. Но никто не рисковал пойти на помощь: раздетого и разутого голым пустят да еще изобьют за то, чтобы не лез куда не следует.

Полицейская будка ночью была всегда молчалива — будто ее и нет. В ней лет двадцать с лишком губернаторствовал городовой Рудников, о котором уже рассказывалось. Рудников ночными бездоходными криками о помощи не интересовался и двери в будке не отпирал.
Раз был такой случай. Запутался по пьяному делу на Хитровке сотрудник “Развлечения” Епифанов, вздумавший изучать трущобы. Его донага раздели на площади. Он – в будку. Стучит, гремит, “караул” кричит. Да так голый домой и вернулся. На другой день, придя в “Развлечение” просить аванс по случаю ограбления, рассказывал финал своего путешествия: огромный будочник, босой и в одном белье, которому он назвался дворянином, выскочил из будки, повернул его к себе спиной и гаркнул: “Всякая сволочь по ночам будет беспокоить!” – и так наподдал ногой–спасибо, что еще босой был,– что Епифанов отлетел далеко в лужу…

Никого и ничего не боялся Рудников. Даже сам Кулаков, со своими миллионами, которого вся полиция боялась, потому что “с Иваном Петровичем генерал-губернатор за ручку здоровался”, для Рудникова был ничто. Он прямо являлся к нему на праздник и, получив от него сотенную, гремел:

  • Ванька, ты шутишь, что ли? Аль забыл? А?..

Кулаков, принимавший поздравителей в своем доме, в Свиньинском переулке, в мундире с орденами, вспоминал что-то, трепетал и лепетал:

  • Ах, извините, дорогой Федот Иваныч. И давал триста.

Давне нет ни Рудникова, ни его будки.

СУХАРЕВКА

Сухаревка – дочь войны. Смоленский рынок – сын чумы.
Он старше Сухаревки на 35 лет. Он родился в 1777 году. После московской чумы последовал приказ властей продавать подержанные вещи исключительно на Смоленском рынке и то только по воскресеньям во избежание разнесения заразы. После войны 1812 года, как только стали возвращаться в Москву москвичи и начали разыскивать свое разграбленное имущество, генерал-губернатор Растопчин издал приказ, в котором объявил, что “все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади
против Сухаревской башни”. И в первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок. Это было торжественное открытие вековой Сухаревки. Сухарева башня названа Петром I в честь Сухарева, стрелецкого
полковника, который единственный со своим полком остался верен Петру во время стрелецкого бунта. Высоко стояла вековая Сухарева башня с ее огромными часами. Издалека было видно.

Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи, и не безуспешно, потому что исстари Сухаревка была местом сбыта краденого. Вор-одиночка тащил сюда под полой “стыренные” вещи, скупщики возили их возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, “по случаю”. Сухаревка жила “случаем”, нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где несчастье в доме, когда все нипочем; или он “укупит” у не знающего цену нуждающегося человека, или из-под полы “товарца” приобретет, а этот “товарец” иногда дымом поджога пахнет, иногда и кровью облит, а уж слезами горькими–всегда. За бесценок купит и дешево продает… Лозунг Сухаревки: “На грош пятаков!”

Был знаменитый в то время сыщик Смолин, бритый плотный старик, которому поручались самые важные дела. Центр района его действия была Сухаревка, а отсюда им были раскинуты нити повсюду, и он один только знал все. Его звали “Сухаревский губернатор”.

Десятки лет он жил на 1-й Мещанской в собственном двухэтажном домике вдвоем со старухой прислугой. И еще, кроме мух и тараканов, было только одно живое существо в его квартире – это состарившаяся с ним вместе большущая черепаха, которую он кормил из своих рук, сажал на колени, и она ласкалась к нему своей голой головой с умными глазами. Он жил совершенно одиноко, в квартире его – все знали – было много драгоценностей, но он никого не боялся: за него горой стояли громилы и берегли его, как он их берег, когда это было возможно. У него в доме никто не бывал: принимал только в сенях. Дружил с ворами, громилами, и главным образом с шулерами, бывая в игорных домах, где
его не стеснялись. Он знал все, видел все–и молчал. Разве уж если начальство прикажет разыскать какую-нибудь дерзкую кражу, особенно у известного лица, – ну, разыщет, сами громилы скажут и своего выдадут…

Был с ним курьезный случай: как-то украли медную пушку из Кремля, пудов десяти весу, приказало ему начальство через три дня пушку разыскать. Он всех воров на ноги.

  • Чтоб была у меня пушка! Свалите ее на Антроповых ямах в бурьян…

Чтоб завтра пушка оказалась, где приказано. На другой день пушка действительно была на указанном пустыре. Начальство перевезло ее в Кремль и водрузило на прежнем месте, у стены. Благодарность получил. Уже много лет спустя выяснилось, что пушка для Смолина была украдена другая, с другого конца кремлевской стены послушными громилами, принесена на Антроповы ямы и возвращена в Кремль, а первая так и исчезла.

Китай-город

"Китай-город"

барахольщики второго сорта раскидывали рогожи, на которых был разложен всевозможный чердачный хлам: сломанная медная ручка, кусок подсвечника, обломок старинной канделябры, разрозненная посуда, ножны от кинжала.
И любители роются в товаре и всегда находят что купить. Время от времени около этих рогож появляется владелец колокольного завода, обходит всех и отбирает обломки лучшей бронзы, которые тут же отсылает домой, на свой завод. Сам же направляется в палатки антикваров и тоже отбирает лом серебра и бронзы.

  • Что покупаете? – спрашиваю как-то его.
  • Серебряный звон!

Для Сухаревки это развлечение.
Колокол льют! Шушукаются по Сухаревке – и тотчас же по всему рынку, а потом и по городу разнесутся нелепые россказни и вранье. И мало того, что чужие повторяют, а каждый сам старается похлеще соврать, и обязательно действующее лицо, время и место действия точно обозначит.

  • Слышали, утром-то сегодня? Под Каменным мостом кит на мель сел… Народищу там!
  • В беговой беседке у швейцара жена родила тройню – и все с жеребячьими головами.
  • Сейчас Спасская башня провалилась. Вся! И с часами! Только верхушку видать. Новичок и в самом деле поверит, а настоящий москвич выслушает и виду не подает, что вранье, не улыбается, а сам еще чище что-нибудь прибавит. Такой обычай:
  • Колокол льют!

Сотни лет ходило поверье, что чем больше небылиц разойдется, тем звонче колокол отольется. А потом встречаются:

  • Чего ты назвонил, что башня провалилась? Бегал – на месте стоит, как стояла!
  • У Финляндского на заводе большой колокол льют! Ха-ха-ха!

С восьмидесятых годов, когда в Москве начали выходить газеты и запестрели объявлениями колокольных заводов, Сухаревка перестала пускать небылицы, которые в те времена служили рекламой.

Поддельных Рафаэлей, Корреджио, Рубенсов–сколько хочешь. Это уж специально для самых неопытных искателей “на грош пятаков”. Настоящим знатокам их даже и не показывали, а товар все-таки шел. Был интересный случай. К палатке одного антиквара подходит дама, долго смотрит картины и останавливается на одной с надписью: “И. Репин”; на ней ярлык: десять рублей.

  • Вот вам десять рублей. Я беру картину. Но если она не настоящая, то принесу обратно. Я буду у знакомых, где сегодня Репин обедает, и покажу ему.

Приносит дама к знакомым картину и показывает ее И. Е. Репину. Тот хохочет. Просит перо и чернила и подписывает внизу картины: “Это не Репин. И. Репин”.
Картина эта опять попала на Сухаревку и была продана благодаря репинскому автографу за сто рублей.

Тверская улица

Имеются жулики и покрупнее.
Пришел, положим, мужик свой последний полушубок продавать. Его сразу окружает шайка барышников. Каждый торгуется, каждый дает свою цену. Наконец, сходятся в цене. Покупающий неторопливо лезет в карман, будто за деньгами, и передает купленную вещь соседу. Вдруг сзади мужика шум, и все глядят туда, а он тоже туда оглядывается. А полушубок в единый миг, с рук на руки, и исчезает.

  • Что же деньги-то, давай!
  • Че-ево?
  • Да деньги за шубу!
  • За какую? Да я ничего и не видал! Кругом хохот, шум. Полушубок исчез, и требовать не с кого.

Шайка сменщиков: продадут золотые часы, с пробой, или настоящее кольцо с бриллиантом, а когда придет домой покупатель, поглядит – часы медные и без нутра, и кольцо медное, со стеклом.
Положим, это еще Кречинский делал. Но Сухаревка выше Кречинского. Часы или булавку долго ли подменить! А вот подменить дюжину штанов – это может только Сухаревка. Делалось это так: ходят малые по толкучке, на плечах у них перекинуты связки штанов, совершенно новеньких, только что сшитых, аккуратно сложенных.

  • Почем штаны?
  • По четыре ру***. Нет, ты гляди, товар-то какой… По случаю аглицкий кусок попал. Тридцать шесть пар вышло. Вот и у него, и у него. Сейчас только вынесли.

Покупатель и у другого смотрит.

  • По три ру***… пару возьму.
  • Эка!
  • Ну, красненькую за трое… Берешь?
  • По четыре… А вот что, хошь ежели, бери всю дюжину за три красных…

У покупателя глаза разгорелись: кому ни предложи, всякий купит по три, а то и по четыре ру***. А сам у того и другого смотрит и считает, – верно, дюжина. А у третьего тоже кто-то торгует тут рядом. Сторговались за четвертную. Покупатель отдает деньги, продавец веревочкой связывает штаны… Вдруг покупателя кто-то бьет по шее. Тот оглядывается.

  • Извини, обознался, за приятеля принял!

Покупатель получает штаны и уходит. Приносит домой. Оказывается, одна штанина сверху и одна снизу, а между ними — барахло. Сменили пачку, когда он оглянулся. Купил “на грош пятаков”!

Ярославский вокзал

Ярославский вокзал

А какие там типы были! Я знал одного из них. Он брал у хозяина отпуск и уходил на масленицу и пасху в балаганы на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему было под сорок, жил он с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения – Макариевич.
У лавки солидный и важный, он был в балагане неузнаваем с своей седой подвязанной бородой. Как заорет на все поле:

  • Рррра-ррр-ра-а! К началу! У нас Юлия Пастраны — двоюродная внучка от облизьяны! Дыра на боку, вся в шелку!.. – И пойдет и пойдет…

Толпа уши развесит. От всех балаганов сбегаются люди “Юшку-комедианта”слушать.
И балаган всегда полон, где Юшка орет.
Однажды, беседуя с ним за чайком, я удивился тому, как он ловко умеет владеть толпою. Он мне ответил:

  • Это что, толпа–баранье стадо. Куда козел, туда и она. Куда хочешь повернешь. А вот на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй, какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее – кулугуру степному, да заставь его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой под Девичьим, а в сто раз потруднее! А у меня за тридцать лет на Сухаревке никто мимо лавки не прошел. А ты – толпа. Толпу… зимой купаться уговорю!

Спасо-Адроников монастырь

Сухаревка была особым миром, никогда более не повторяемым. Она вся в этом анекдоте:
Один из посетителей шмаровинских “сред”, художник-реставратор, возвращался в одно из воскресений с дачи и прямо с вокзала, по обыкновению, заехал на Сухаревку, где и купил великолепную старую вазу, точь-в-точь под пару имеющейся у него. Можете себе представить радость настоящего любителя, приобретшего такое ценное сокровище!
А дома его встретила прислуга и сообщила, что накануне громилы обокрали его квартиру. Он купил свою собственную вазу!

современная Сухаревская площадь

современная Сухаревская площадь

ПОД КИТАЙСКОЙ СТЕНОЙ

Постройка Китайской стены, отделяющей Китай-город от Белого города, относится к половине XVI века. Мать Иоанна Грозного, Елена Глинская, назвала эту часть города Китай-городом в воспоминание своей родины – Китай-городка на Подолии.

Третьяковский проезд в Китай-городе

Третьяковский проезд в Китай-городе

В начале прошлого столетия, в 1806 году, о китайгородской стене писал П. С. Валуев: “Стены Китая от злоупотребления обращены в постыдное
положение. В башнях заведены лавки немаловажных чиновников; к стенам пристроены в иных местах неблаговидные лавочки, в других погреба, сараи, конюшни… Весьма много тому способствуют и фортификационные укрепления земляные, бастион и ров, которых в древности никогда не было. Ими заложены все из города стоки. Нечистоты заражают воздух. Такое злоупотребление началось по перенесении столицы в Петербург… Кругом всей стены Китай-города построены каменные и деревянные лавки”.

Ильинские ворота

Ильинские ворота

После этого как раз перед войной 1812 года, насколько возможно, привели стену в порядок. С наружной стороны уничтожили пристройки, а внутренняя сторона осталась по-старому, и вдобавок на Старой площади, между Ильинскими и Никольскими воротами, открылся Толкучий рынок, который в половине восьмидесятых годов был еще в полном блеске своего безобразия. Его великолепно изобразил В. Е. Маковский на картине, которая находится в Третьяковской галерее.

Закрыли толкучку только в восьмидесятых годах, но следы ее остались, – она развела трущобы в самом центре города, которые уничтожила только советская власть. Это были лавочки, пристроенные к стене вплоть до Варварских ворот, а с наружной – Лубянская площадь с ее
трактирами-притонами и знаменитой “Шиповской крепостью”.

Лубянская площадь

Лубянская площадь

вскоре дом битком набился сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые в Москве орудовали вовсю и носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившимся в этом доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно. Обитатели “Шиповской крепости” делились на две категории: в одной – беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это
развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции. Категория вторая – люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются
и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные разбойники, дезертиры и беглые с каторги. Они узнают друг друга с первого взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но, молча, под неодолимым страхом, ни словом, ни взглядом не нарушают их тайны. Первая категория исчезает днем для своих мелких делишек, а ночью пьянствует и спит.
Вторая категория днем спит, а ночью “работает” по Москве или ее окрестностям, по барским и купеческим усадьбам, по амбарам богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа пахнет кровью. В старину их называли “Иванами” а впоследствии – “деловыми ребятами”.

Вид на Сухареву башню

Вид на Сухареву башню

И вот, когда полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и заняла входы, в это время возвращавшиеся с ночной добычи “иваны” заметили неладное, собрались в отряды и ждали в засаде. Когда полиция начала врываться в дом, они, вооруженные, бросились сзади на полицию, и началась свалка. Полиция, ворвавшаяся в дом, встретила сопротивление портяночников изнутри и налет “Иванов” снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная, и надолго забыла о новой облаве.

Многогранная башня Китай-города

Многогранная башня Китай-города

ТАЙНЫ НЕГЛИНКИ

Трубная площадь

Трубную площадь и Неглинный проезд почти до самого Кузнецкого моста тогда заливало при каждом ливне, и заливало так, что вода водопадом хлестала в двери магазинов и в нижние этажи домов этого района. Происходило это оттого, что никогда не чищенная подземная клоака Неглинки, проведенная от Самотеки под Цветным бульваром, Неглинным проездом. Театральной площадью и под Александровским садом вплоть до Москвы-реки, не вмещала воды, переполнявшей ее в дождливую погоду. Это было положительно бедствием, но “отцы города” не обращали на это никакого внимания.

Театральный проезд

Театральный проезд

В древние времена здесь протекала речка Неглинка. Еще в екатерининские времена она была заключена в подземную трубу: набили свай в русло речки, перекрыли каменным сводом, положили деревянный пол, устроили стоки уличных вод через спускные колодцы и сделали подземную клоаку под улицами. Кроме “законных” сточных труб, проведенных с улиц для дождевых и хозяйственных вод, большинство богатых домовладельцев провело в Неглинку тайные подземные стоки для спуска нечистот, вместо того чтобы вывозить их в бочках, как это было повсеместно в Москве до устройства канализации. И все эти нечистоты шли в Москву-реку.

Кузнецкий мост

Кузнецкий мост

и для сравнения-Кузнецкий мост сегодня

и для сравнения-Кузнецкий мост сегодня

ДРАМАТУРГИ ИЗ “СОБАЧЬЕГО ЗАЛА”

  • Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жизни вещь великая. Не будь ее на свете – не был бы я таким, каким вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячи авторского гонорара, а “Собачий зал”… Вы знаете, что такое “Собачий зал”?..
  • Не знаю.
  • А еще репортер известный, “Собачьего зала” не знаете!

Разговор этот происходил на империале вагона конки, тащившей нас из Петровского парка к Страстному монастырю.

Страстной монастырь

Страстной монастырь

Сосед мой, в свеженькой коломянковой паре, шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном “неглиже с отвагой, а ля черт меня побери”, был человек с легкой проседью на висках и с бритым актерским лицом. Когда я на станции поднялся по винтовой лестнице на империал, он назвал меня по фамилии и, подвинувшись, предложил место рядом. Он курил огромную дешевую сигару. Первые слова его были:

  • Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки… И не из экономии я езжу здесь, а вот из-за нее… – И погрозил дымящейся сигарищей. – Именно эти сигары только и курю… Три ру*** вагон, пол-тора ру*** грядка, да-с, – клопосдохс, настоящий империал, потому что только на империале конки и курить можно… Не хотите ли сделаться империалистом? – предлагает мне сигару.

  • Я – драматург Глазов. Вас я, конечно, знаю.
  • А какие ваши пьесы?
  • Мои? А вот…

И он перечислил с десяток пьес, которые, судя по афишам, принадлежали перу одного известного режиссера, прославившегося обилием переделок иностранных пьес. Его я знал и считал, что он автор этих пьес.

  • Послушайте, да вы перечисляете пьесы, принадлежащие… – Я назвал фамилию.
  • Да, они принадлежали ему, а автор их–я. Семнадцать пьес в прошлом году ему сделал и получил за это триста тридцать четыре ру***. А он на каждой сотни наживает, да и писателем драматическим числится, хотя собаку через “ять” пишет. Прежде в парикмахерской за кулисами мастерам щипцы подавал, задаром нищих брил, постигая ремесло, а теперь вот и деньги, и почет, и талантом считают… В Обществе драматических писателей заседает…

Больше ста пьес его числится по каталогу, переведенных с французского, английского, испанского, польского, венгерского, итальянского и пр. и пр. А все они переведены с “арабского”!

Страстная площадь

Страстная площадь

  • Как же это случилось?
  • Да так. Года два назад написал я комедию. Туда, сюда — не берут. Я
  • к нему в театр. Не застаю. Иду на дом. Он принимает меня в роскошном кабинете. Сидит важно, развалясь в кресле у письменного стола.
  • Написал я пьесу, а без имени не берут. Не откажите поставить свое имя рядом с моим, и гонорар пополам,– предлагаю ему.

Он взял пьесу и начал читать, а мне дал сигару п газету.

  • И талант у вас есть, и сцену знаете, только мне свое имя вместе с другим ставить неудобно. К нашему театру пьеса тоже не подходит.
  • Жаль!
  • Вам, конечно, деньги нужны? Да?
  • Прямо жить нечем.
  • Ну так вот, переделайте мне эту пьесу. И подал мне французскую пьесу, переведенную одним небезызвестным переводчиком, жившим в Харькове. Я посмотрел новенькую, только что процензурованную трехактную пьесу.
  • Как переделать? Да ведь она переведена!
  • Да очень просто: сделать нужно так, чтобы пьеса осталась та же самая, но чтобы и автор и переводчик не узнали ее. Я бы это сам сделал, да времени нет… Как эту сделаете, я сейчас же другую дам.
Петровский бульвар

Петровский бульвар

Я долго не понимал сначала, чего он, собственно, хочет, а он начал мне способы переделки объяснять, и так-то образно, что я сразу постиг, в чем дело.

  • Ну-с, так через неделю чтобы пьеса была у меня. Неделя – это только для начала, а там надо будет пьесы в два дня перешивать.

Через неделю я принес. Похвалил, дал денег и еще пьесу. А там и пошло, и пошло: два дня–трехактный фарс и двадцать пять рублей. Пьеса его и подпись его, а работа целиком моя.

Страстная площадь(немного истории)

Новое название — Пушкинская — площадь получила 28 июля 1931 года. Главным мотивом этого была, разумеется, борьба режима с православием — везде и во всем. Считается, что новое название площади не носило чисто мемориального характера (между прочим, в большое число изданий попала неверная дата переименования Страстной площади в Пушкинскую — 1937 год; это ошибка), а было связано с тем, что на ней находится памятник поэту. Сейчас мало кто знает, что с 1918 года Страстная площадь некоторое время называлась площадью Декабрьской Революции — в память о Декабрьском восстании, происшедшем в Москве в 1905 году.

Топоним Пушкинская площадь на самом деле лишь частично можно признать названием-посвящением, и случай с именем Пушкинской площади — особый. Во-первых, название Пушкинская абсолютно прижилось здесь в центре Москвы именно благодаря памятнику поэту. Памятник этот — не просто выдающееся произведение русского искусства XIX века и одна из главных достопримечательностей Москвы. Это один из духовных символов России и наше национальное достояние. Во-вторых, полное и варварское уничтожение объекта, который стал мотивом появления топонима Страстная площадь, — Страстного монастыря конечно же, тоже сыграло свою роль в достаточно быстром исчезновении из памяти москвичей первоначального названия площади — при том, что сохранился топоним Страстной бульвар. В-третьих, вовсе не является аксиомой то, что название Пушкинская площадь плохое лишь потому, что оно возникло в советскую эпоху: нет, московская топонимия и в это время знала не одно доброе исключение из общего правила — несколько десятков советских топонимов (включая даже отдельные переименования) вполне историчны, информативны, правильны и отвечают общим традициям сложившейся за века системы наименований московских улиц, площадей, переулков.

Теперь — еще немного об истории названия Страстная площадь.

Как и десятки других старомосковских топонимов, по своему образованию связанных с православием, с московскими храмами и монастырями, словосочетание Страстная площадь своим появлением обязано Страстному женскому монастырю, основанному в 1654 году. Наименование монастырь получил по чудотворной Страстной иконе Божией Матери, на которой, в частности, были изображены два ангела с орудиями, которыми римляне истязали Иисуса Христа — орудиями «страстей». В церковнославянском языке слово страсти означает «страдания», «мучения». Лексический корень с таким значением есть во многих славянских языках, это реконструируемый древний общеславянский корень, *strad. Например, чешское слово strast означает «страдание», «мучение», «печаль». Слово страсть при помощи древнего суффикса -т- образовано именно от корня страд-, от которого возник и глагол страдать. День прославления Страстной иконы Божией Матери — 13 августа по старому стилю. Обретена же она была в 1641 в Нижнем Новгороде у иконописца Григория крестьянкой Екатериной после видения ей Пресвятой Богородицы. После исцеления Екатерины от этой иконы стали совершаться бесчисленные чудеса. Место возведения московского женского Страстного монастыря и его храмов было выбрано не случайно: когда в 1654 году по повелению царя Алексея Михайловича из нижегородского имения Палицы князя Бориса Лыкова в Москву была перенесена чудотворная Страстная икона Божией Матери, то ее встречу москвичи организовали здесь, у Тверских ворот Белого города, впоследствии также получивших наименование Страстных ворот.

Страстной монастырь был большим и величественным сооружением, которое еще помнят многие московские старожилы. Запоминающимся был главный соборный храм во имя Страстной иконы Божией Матери, а также стены, трапезная, здание Ксениевской церковно-приходской школы, надвратная церковь святого Алексия.

После 1917 года Страстной монастырь постигла трагедия. Сначала он был просто закрыт. Затем в нем устроили антирелигиозный музей. А в 1936—1937 годах он был уничтожен до основания!

Страстная (Пушкинская) площадь — упрек всем москвичам, которые не сумели защитить от самоуправства властей ни Страстной монастырь, ни знаменитый «дом Фамусова», на месте коего вырос современный безликий корпус «Известий», ни изящную церковь св. Дмитрия Солунского, стоявшую на углу Тверского бульвара и Тверской улицы, ни здание аптеки XVIII века. Порой мне кажется, что именно поэтому — видя все потери, понесенные ансамблем Страстной площади (который и ансамблем-то уже перестал быть), — печально склоняет голову на своем новом месте, на фоне помпезного здания киноцентра «Пушкинский» (бывшего кинотеатра «Россия»), бронзовый Пушкин.


Во всех благоустроенных городах тротуары идут по обе стороны улицы, а иногда, на особенно людных местах, поперек мостовых для удобства пешеходов делались то из плитняка, то из асфальта переходы.

Церковь преподобного Сергия на Большой Дмитровке

Церковь преподобного Сергия на Большой Дмитровке

А вот на Большой Дмитровке булыжная мостовая пересечена наискось прекрасным тротуаром из гранитных плит, по которому никогда и никто не переходит, да и переходить незачем: переулков близко нет.

Церковь Григорiя Богослова близъ Большой Дмитровки

Церковь Григорiя Богослова близъ Большой Дмитровки

Этот гранитный тротуар начинается у подъезда небольшого особняка с зеркальными окнами. И как раз по обе стороны гранитной диагонали Большая Дмитровка была всегда самой шумной улицей около полуночи. В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду по-одиночке начинали съезжаться извозчики, становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне, так как левая была занята лихачами и парными “голубчиками”, платившими городу за эту биржу крупные суммы. “Ваньки”, желтоглазые погонялки–эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму, платили “халтуру” полиции. Дежурные сторожа и дворники, устанавливавшие порядок, подходили к каждому подъезжающему извозчику, и тот совал им в руку заранее приготовленный гривенник.

Вдруг извозчики засуетились и выстроились вдоль тротуаров в выжидательных позах.

  • Корш отходит!

Из переулка вываливалась театральная публика, веселая, оживленная.
Извозчики набросились:

  • Вам куды? Ваш-здоровь, с Иваном!
  • Рублик. Вам куды?

Орут на все голоса извозчики, толкаясь и перебивая друг друга, загораживая дорогу публике.

  • Куды? Куды? – висит в воздухе.

Городовой ходит с видом по крайней мере командующего армией и
покрикивает.

Извозчики разъехались. Публика прошла. К сверкавшему яблочковыми фонарями подъезду Купеческого клуба подкатывали собственные запряжки, и выходившие из клуба гости на лихачах уносились в загородные рестораны “взять воздуха” после пира.
Купеческий клуб помещался в обширном доме, принадлежавшем в екатерининские времена фельдмаршалу и московскому главнокомандующему графу Салтыкову и после наполеоновского нашествия перешедшем в семью дворян Мятлевых. У них-то и нанял его московский Купеческий клуб в сороковых годах. Тогда еще Большая Дмитровка была сплошь дворянской: Долгорукие, Долгоруковы, Голицыны, Урусовы, Горчаковы, Салтыковы, Шаховские, Щербатовы, Мятлевы… Только позднее дворцы стали переходить в руки купечества, и на грани настоящего и прошлого веков исчезли с фронтонов дворянские гербы, появились на стенах вывески новых домовладельцев: Солодовниковы, Голофтеевы, Цыплаковы, Шелапутины, Хлудовы, Оби-дины, Ляпины…

В старину Дмитровка носила еще название Клубной улицы – на ней помещались три клуба: Английский клуб в доме Муравьева, там же Дворянский, потом переехавший в дом Благородного собрания; затем в дом Муравьева переехал Приказчичий клуб, а в дом Мятлева – Купеческий. Барские палаты были заняты купечеством, и барский тон сменился купеческим, как и изысканный французский стол перешел на старинные русские кушанья.

Английский клуб в доме Муравьева

Английский клуб в доме Муравьева

Купеческий клуб на Малой Дмитровке.

Купеческий клуб на Малой Дмитровке.

Барские палаты были заняты купечеством, и барский тон сменился купеческим, как и изысканный французский стол перешел на старинные русские кушанья.

Стерляжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; “банкетная телятина”; белая, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орехами;
“пополамные растегаи” из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном; поросенок с кашей. Поросята на “вторничные” обеды в Купеческом клубе покупались за огромную цену у Тестова, такие же, какие он подавал в своем знаменитом трактире. Он откармливал их сам на своей даче, в особых кормушках, в которых ноги поросенка перегораживались решеткой: “чтобы он с жирку не сбрыкнул!” – объяснял Иван Яковлевич.

Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина “банкетная” от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.
Все это подавалось на “вторничных” обедах, многолюдных и шумных, в огромном количестве.
Кроме вин, которых истре***лось море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет приготовления которых знал только один многолетний эконом клуба – Николай Агафоныч.
При появлении его в гостиной, где после кофе с ликерами переваривали в
креслах купцы лукулловский обед, сразу раздавалось несколько голосов: – Николай Агафоныч!
Каждый требовал себе излюбленный напиток. Кому подавалась ароматная листовка: черносмородинной почкой пахнет, будто весной под кустом лежишь; кому вишневая – цвет рубина, вкус спелой вишни; кому малиновая; кому белый сухарный квас, а кому кислые щи. – напиток, который так газирован, что его приходилось закупоривать в шампанки, а то всякую бутылку разорвет. – Кислые щи и в нос шибают, и хмель вышибают! – говаривал десятипудовый Ленечка, пивший этот напиток пополам с замороженным шампанским.
Ленечка – изобретатель кулебяки в двенадцать ярусов, каждый слой – своя начинка; и мясо, и рыба разная, и свежие грибы, и цыплята, и дичь всех сортов. Эту кулебяку приготовляли только в Купеческом клубе и у Тестова, и заказывалась она за сутки.

На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры – то цыганский, то венгерский, чаще же русский от “Яра”. Последний пользовался особой любовью, и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у гуляющего купечества за то, что умела потрафлять купцу и знала, кому какую певицу порекомендовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки, потому что контракты отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.

Старое здание ресторана Яр на Петербургском шоссе

Старое здание ресторана "Яр" на Петербургском шоссе

Я здесь! – Да здравствует Москва!
Вот небеса мои родные!
Здесь наша матушка-Россия
Семисотлетняя жива!
Здесь все бывало: плен, свобода,
Орда, и Польша, и Литва,
Французы, лавр и хмель народа,
Все, все!.. Да здравствует Москва!

Какими думами украшен
Сей холм давнишних стен и башен,
Бойниц, соборов и палат!
Здесь наших бед и нашей славы
Хранится повесть! Эти главы
Святым сиянием горят!
О! проклят будь, кто потревожит
Великолепье старины;
Кто на нее печать наложит
Мимоходящей новизны!
Сюда! на дело песнопений,
Поэты наши! Для стихов
В Москве ищите русских слов,
Своенародных вдохновений!

Языков (1831)